Чистота тона


Владимир Циникер – поэт с большим литературным опытом и устоявшейся литературной судьбой. Внутри его биографии и творчестве складывается пазл нашей истории, в которой каждый фрагмент впечатляет. Его поэтическая душа постоянно требует разлива, как трели требует натура соловья. Он словно хочет всю русскую поэзию заново переговорить, пересказать, вместе с ней воспарить. При этом он стремится оставить свой неподражаемый след, свою интонацию. Поиск интонации – один из ключевых трендов автора, он вовлекает читателя в свой поиск, и из всего этого высекается искра содружества поэта и читателя – явление редкое и примечательное.
Поэтическая вселенная Владимира Циникера полна приключений и неожиданностей. Она насыщена людьми, образами, внезапными лирическими и сюжетными поворотами. Циникер не ограничивает себя, он работает в той традиции, где не выбирается заведомо поэтичное, а поэтизируется всё, к чему автор прикасается.

Ряды фотографий на стенах,
Размеренный ходиков бег,
Седая слуга Мельпомены
Одна доживает свой век.

Поэзия для Циникера – это знак равенства с чистотой, чистотой тона, чистотой духа.
Важно отметить, что в каждом стихотворении автора звучит живой голос, голос человека, тонко чувствующего мир, переживающего, способного к сильным проявлениям эмоций. Но даже самые его скорбные строки настраивают на светлый лад.
Владимир Циникер не только блестяще владеет формой, но и обладает мощной поэтической интуицией. Это выражается в том, как он заполняет поэтическое пространство. Существует такая точка зрения, и я склонен её придерживаться, что у каждого стихотворения уже есть заданный объём – до того, как поэт приступил к работе. И важно услышать, прочувствовать его, не писать лишнего, но в то же время не экономить. Это у Циникера получается. Отсюда все его тексты одновременно и объёмны, и убедительны.
Конечно, по своей поэтической родословной Владимир Циникер – лирик. В нём есть всё, что обеспечивает лирический резонанс. И разбег строки, и бархатистость звукописи, и доведение эмоционального ряда до предельного переживания, и музыкальность, что скорее сродни романсу, чем песне, и тонкое сочетание чувственного сюжета и ассоциативности. Но при этом никак не скажешь, что автор чужд философичности. Напротив, он углубляется в сложные вопросы, вовлекая в их решение и читателя. Однако назидательностью не грешит, читатель для Циникера не ученик, которому нужно что-то втолковывать, а соучастник размышлений.
В некотором смысле можно сказать, что Циникер идёт тропою Тютчева, и тропа эта нелегка, но всегда приводит к храму:

Судьбой назначен крест незримый мой,
Слова слагаю в строки, строки в строфы.
Два возраста Исуса за спиной,
А крест ещё не поднят на Голгофу.

Ну и, конечно, нельзя не отметить, что поэт не только витает в эмпириях в поисках лирического материала. Он живёт на земле. И в этом особая ценность его стихов. Стихосложение – возвышенное занятие, но от этого оно не должно быть выспренным. Циникер здесь чувствует меру и способен на всякие поэтические коленца, ловко переходя в юмористический ракурс, заставляющий читателя не только сопереживать, но и улыбаться:

Вот снова я в Москве, в моей столице,
Глаза сияют от избытка чувств,
Опять друзей приветливые лица,
Опять я вспомню ряженку на вкус.

Пожив в своей Неметчине далёкой,
Испив там вдоволь пива и вина,
Познал я, как там людям одиноко,
Без ряженки как жизнь там неполна.