Без риторики




Стихотворная подборка Владимира Циникера предварена его эссе о творчестве под названием «Процесс». В нём автор логично и закономерно пытается порассуждать о природе тинственного литературного акта – создания поэтического произведения. Эта попытка понятна и естественна: в традиции русской классики стремление к самопознанию автора имеет глубокие корни и давнюю историю. О том, как и почему им пишется, рассуждали и Ломоносов, и Пушкин, и Баратынский, и Тютчев, и Блок, и Заболоцкий, и Пастернак…
Но редко кто из стихотворцев брал на себя смелость проследить за механизмом, моторикой возникновения той или иной строки, как мучительно из простого «сора, растут стихи, не ведая стыда». На память приходит разве что «Новая жизнь» Данте Алигьери, который излагает историю своей любви, смело перемежая автобиографическую прозу сонетами и канцонами. Из более свежих примеров – эпизод из романа Михаила Попова «Пир», где персонаж на больничной койке мучительно ищет правильные строчки рождающегося стихотворения, или та часть романа Андрея Битова «Пушкинский дом», где его герой занимается сравнительным анализом «Пророков» Пушкина, Лермонтова и «Безумием» Тютчева.
В своём стремлении распознать, как именно и из чего возникает стихотворный текст, Владимир Циникер достаточно смел, откровенен и мужествен: не каждый ведь отважится запустить постороннего человека, простого читателя в свою, так сказать, творческую лабораторию. Он искренне, с обаятельной иронией, изображает процесс работы над словом, поиском одного-единственного, нужного ему варианта. Кстати сказать, развитие современных компьютерных технологий нанесло непоправимый удар по такой области литературоведения, как текстология. Если по черновикам Пушкина мы можем проследить процесс отбраковывания и поиска вариантов, то сегодня тотальная цифровизация работы над текстом вынуждает автора уничтожать ранние редакции или «забивать» их более подходящими или кажущимися более удачными. Циникер в какой-то степени восполняет этот пробел.
Пытаясь разобраться в себе, он достаточно прям и при этом не боится показаться смешным, а иначе зачем ломать копья?

Поэт я или хрен собачий?
Пиит или простое чмо?

Сказать о себе в таком нелицеприятном тоне отважится далеко не каждый стихотворец. Просторечная лексика здесь выступает не как грубость, не как эпатаж, а как горячее стремление докопаться до самой сути вещей, до истины в последней инстанции.
Пожалуй, иногда желание рационально подойти к творческому процессу приводит автора к несколько механистическому пониманию писательской работы: всё-таки, несмотря на максимальную детализацию технологии творческого труда, и в XXI веке никто не отменял таких понятий, как вдохновение, авторское прозрение, встреча с Музой, и других романтических представлений о миссии и роли Поэта. А если забыть о таких «старомодных» принципах, то возникает опасность уйти в область сухого производства текстов, к ремесленничеству.
Но появление полноценного художественного произведения всегда сопряжено с тайной, загадкой, озарением. Ведь без этого компонента все усилия пишущего человека, как правило, оказываются тщетными, хотя в истории литературы мы находим немало примеров, когда рациональное восприятие творчества (к примеру, у представителей классицизма) приносило ощутимые и даже существенные результаты.
В своих стилистических поисках Циникер достаточно жёсток, строг и требователен к себе. Чувствуется, что строку здесь диктует не внезапно возникшее чувство, а пережитые обстоятельства бытия, то, что обычно называют судьбой:

Так повелось на белом свете
Из незапамятных времён:
Мечтает каждый о предмете,
Которым в жизни обделён.

Банкрот мечтает о богатстве,
О дивидендах – финансист,
И о всемирном общем братстве
Статьи строчит идеалист.

Мечтает нищий о достатке,
Бездомный – о своём угле,
Онегин с Ленским – о перчатке,
А Гарри Поттер – о метле.

Слепому снится в звёздах небо,
Убогому – плечей размах,
Голодному краюшка хлеба
Упрямо видится в мечтах.

Провинциала блеск столицы
Влечёт, чтоб там начать с нуля,
Держащие в руках синицу
Желают с неба журавля.

Лишь только раб своей природе
И дальше следовать готов:
Раб не мечтает о свободе,
Он хочет сам иметь рабов.

Лаконизм, лапидарность житейских истин соседствует здесь с выстраданной мудростью, с пониманием естественного хода вещей. В такой ситуации ни к чему метафоры, эпитеты и прочие средства художественной выразительности; здесь подходит автологический стиль, прямая речь от лица лирического героя, когда нет никакой необходимости рядиться в чужие одежды или предпринимать какие-либо эстетические ходы или приёмы. Прийти к такой стилистической манере можно только в результате долгих мировоззренческих размышлений, умело сочетая приобретённый рационализм с природной эмоциональностью, добившись того, чтобы они органично сосуществовали и одна стихия не подавляла другую.
Вот, в частности, горькие раздумья об интеллигенции, той самой влиятельной «прослойке», на которую во все времена возлагались большие надежды и которые она часто не оправдывала:

Всё понимаю, только
Мой не постигнет ум:
Ну где же ты, прослойка,
Властительница дум?

Где твой сарказм суровый
Про наш культурный код?
Где то живое слово,
Что мир перевернёт?

Кто без тебя нестойким
Умам задаст пути?
Ну где же ты, прослойка?
Не прячься, выходи.

Дело в том, что честная интеллигентская прослойка всегда есть, только нечасто ей дают возможность выйти к трибуне, к микрофону, блеснуть на телеэкране. Там обычно присутствуют совсем иные, удобные власти, лояльные, покладистые личности.
В стилистике такого плана трудно обойтись без риторики, дидактики, назидательности, но Владимиру Циникеру, к счастью, удаётся уйти от этих соблазнов – он представляет свою точку зрения без наставлений и излишних умозрительных рассуждений. Его личный жизненный опыт, выстраданное понимание сути вещей уберегает его от менторского тона и искусственных философических построений. В такой ситуации даже простое бытовое событие – визит тёти-филолога в маленький немецкий городок – обрастает значимыми культурологическими подробностями:

Задачи и судьба литературы,
Снобизм и простота в одном лице
В романах у Моэма, шуры-муры,
Творцы идей, идеи о Творце.

Не помню, за вином или за чаем,
А может быть, за тем и за другим
Уже и полночь за столом встречаем,
Но всё сидим и снова говорим:

Рифмовка у Петрарки и Шекспира,
Бёлль, Копелев, поэзия Басё,
Россия, диссиденты, судьбы мира,
Джойс, модернисты, Гессе, то да сё...

Любопытно, что вплетаемые в поэтическую ткань интеллектуальные материи и детали не приводят к излишней залитературенности или вторичности текста: читатель чувствует, что они присутствуют здесь не для того, чтобы продемонстрировать эрудицию или начитанность автора. Они вполне естественны и уместны в данном контексте.
Пожалуй, это свойство – вовремя почувствовать и воспринять ту или иную стилевую волну с непременным привнесением своего личностного восприятия и житейской мудрости – и приводит автора к удивительной внятности и внешней простоте при внутренней глубине, не мешающей, а скорее помогающей многослойному прочтению.

Сергей Казначеев